«По-французски можно, по-английски можно, по-чувашски можно. А по-русски нельзя?»: игумен Силуан (Туманов) о том, зачем переводить богослужение
«Русский язык не способен передавать высокие богословские истины? Странно»
— Отец Силуан, перевод — это ведь по сути всегда интерпретация оригинала. Когда вы переводите Псалтирь или молитвослов, что у вас главное: страх исказить или радость, что люди наконец-то поймут то, что раньше не понимали?
— Скорее, оба этих чувства. Потому что без благоговения к тексту лучше не начинать такую работу. Если подходить к переводу Священного Писания как к простому литературному проекту, переводу на понятный язык памятника древней литературы, то мы рискуем получить совсем не тот текст, который задумывался изначально. Библия — это книга, появившаяся в недрах Церкви, и важно, чтобы ее перевод — даже в виде художественного пересказа — соответствовал опыту Церкви. Попытка «оторвать» перевод Писания от традиции своей Церкви выглядят странно, хотя таких переводов мы встречаем сейчас много.
Для меня важно, чтобы текст воспринимался не просто как пересказ архаичного памятника на доступный язык, а передавал взгляд Церкви на Священное Писание, передавал опыт верующих людей, опыт богообщения. Лично для меня работа над переводов-пересказом Псалтири стала временем серьезных духовных открытий. Читая эти уникальные тексты, я ощущал себя человеком, предстоящим перед Богом, и мне хотелось поделиться этим опытом с единомышленниками. Эта работа помогла мне не просто услышать псалмы, а почувствовать, где они переходят в мой опыт, в мою жизнь. По отзывам, подобное ощущают и многочисленные ее читатели.
— Не все читатели знают о ваших книгах. Почему вы за это взялись, что уже издано и что в планах?
— Несколько лет назад мне стали доказывать, что русский язык не способен передавать высокие богословские истины, заложенные в богослужении и Писании. Меня это задело. По-французски эти истины выразить можно, по-английски можно, по-немецки можно, по-чувашски можно, по-мордовски можно. А по-русски разве нельзя? По меньшей мере странно. Сравните вклад, который внесла русская культура в общемировую, и делайте выводы.
Да, сегодня использование русского языка в богослужении не распространено, хотя при благословении правящего архиерея можно прочитать по-русски Священное Писание или некоторые иные детали богослужения, например, Огласительное слово на Пасху. Но ведь есть Молитва оптинских старцев, есть много других высоких текстов на русском языке. На нем произносит проповеди Святейший Патриарх и все духовенство, пишутся учебники богословия. Почему же нельзя в таком стиле пересказать все остальное хотя бы для того, чтобы самостоятельно прочитать перед походом в храм, понять, какие смыслы несет предстоящее богослужение?
Сначала я взялся за Служебник и Требник — очень много было просьб от священников перевести на внятный русский язык все, что мы употребляем в храме, да и самому хотелось во многом разобраться. И по многочисленным отзывам я понял, что это имеет смысл, это нужно людям.
Потом появился Краткий православный молитвослов для мирян. Я взялся за него, потому что современный молитвослов собран из частей монастырского обихода и не дает мирянину нужного молитвенного дерзновения. После перевел Часослов, который также можно использовать дома или для занятий в воскресных школах. Потом Псалтирь. Сейчас готовится Четвероевангелие.
Сейчас мы с издательством «Никея» работаем над переизданием Псалтири в моем переводе. Я считаю, что сотрудничество с крупнейшим православным издательским домом России само по себе говорит о качестве моей работы и о ее востребованности сегодня. Это будет уже исправленная версия, еще раз вычитанная. До этого все мои книги издавалась в частных изданиях, но я рад, что они появились на свет и пригодились очень многим.
Все эти книги появляются именно из практической необходимости, а не как какой-то теоретический проект. Все эти тексты постоянно звучат в Церкви, и хотелось бы, чтобы они были для слушателей осмысленными. Ведь в них суть всей нашей веры. Если мы не хотим понимать, во что верим и чем руководствуемся, то вообще вопрос, что мы делаем в Церкви.
«Надо переводить не вместо, а вместе с церковнославянским»
— Что вы отвечаете тем, кто говорит: «Зачем переводить, если есть церковнославянский, на нем молились веками»?
— Я считаю, что перевод на русский язык должен быть не вместо церковнославянского, а вместе с ним. Благо у нас есть два прекрасных примера — Болгария и Сербия, где богослужение совершается одновременно и на церковнославянском, и на национальном языке. И никто не видит в этом трагедии, потому что это было грамотно сделано людьми, которых уважает вся Болгария или вся Сербия. До сих пор это не вызывает протестов. Там свои проблемы, но они с языком не связаны.
— У вас ведь даже есть специальный тег #всепанятна...
— Да, это когда в соцсетях я пишу про чрезмерно самоуверенных людей, которые уверяют, что им все понятно в церковнославянском. Но если мы используем молитвенные фразы на языке, на котором не разговариваем и не думаем, то делаем из религии «декорацию», «экзотику», которая в критический момент может не помочь.
Не случайно старцы всегда говорили: после того, как ты привык к молитвенному правилу, ощутил, что есть молитва, ты можешь добавлять молитву своими словами. А молитва своими словами — это не каша, не нарезка из церковнославянских фраз, а крик души. Об этом крике вся Псалтирь. Кстати, когда в церковнославянском тексте мы встречаем «воззвах», то для благолепия переводим это как «взываем», но можем смело перевести и как «кричал». «Господи, к Тебе кричу — услышь меня».
Задача моего перевода — не обнажить яркость текста, подчас очень пронзительного и даже дерзкого, а сделать его уместным для келейного использования. Но предельное значение слов порой удивляет и поражает. Псалтирь и другие книги первого тысячелетия до Рождества Христова очень яркие по смыслу, очень непосредственные, в чем-то детские и подчас очень жесткие. Важно помнить: они родились из личной молитвы на понятном авторам языке, из молитвы своими словами, и это вдохновляет нас до сих пор.
— У вас есть пример проверки тех, кому все понятно — «миром Господу помолимся». Расскажите, пожалуйста.
— Да, я даже в пособиях для воскресных школ встречал трактовку: «миром» значит «все вместе». Это не так. Это паронимы — звучат одинаково, но имеют разные смыслы. «Миром» с греческого — «эн ирини», то есть в мирном расположении духа. Правильнее было бы сказать диакону «мирно Господу помолимся» — и благолепно, и всем понятно. А если «миром» — вспоминается песня Кобзона «всем миром, всем народом, всей землей».
Да, я за то, чтобы хотя бы часть текстов, которые произносятся в храме, звучала на ясном языке. В том числе тайные молитвы. Там нет ничего такого, что могло бы оскорбить чувства молящихся или священника, какую-то тайну разболтать. Тайные они совершенно по другой причине, потому что относятся к таинству. Очень важно, чтобы мы понимали, что произносим в храме. Тогда появляется смысл в нашем присутствии, в совместной молитве. Впрочем, повторюсь, этот вопрос в компетенции священноначалия.
— Вы говорите о катехизическом значении богослужения...
— Если мы осознаем, что наше богослужение имеет катехизическое значение, что это не набор заклинаний, которые «надо пробормотать, иначе божество разгневается», — тогда мы поймем: тексты литургии и прочих богослужений, кроме паремий, Апостола и Евангелия, по преимуществу религиозная поэзия. Она имеет не только эстетический, но и обучающий, назидательный смысл. Значит, этот смысл надо считывать, распознавать. Например, прошения в ектениях произносятся от имени всех стоящих в храме. И если люди плохо понимают, что такое «благорастворение воздухов», почему пресвитерство «честное», а к диаконству надо добавить «во Христе», почему мы называем Богородицу «славной», а мучеников «добропобедными» как бы красиво это ни звучало, цели своей текст не достигает.
— Вы связываете это с проблемой участия верных в литургии?
— Да, это нужно, чтобы гармонизировать участие верных, чтобы уходить от синодальной практики, когда где-то вдалеке батюшка совершает, с точки зрения некоторых посетителей храма, «священный спектакль», хор что-то поет, слов не разобрать, люди стоят и ничего не понимают. Чтобы решить эту проблему, в середине XIX века в Киево-Печерской лавре, а потом и в других монастырях даже стали печатать книжечки с текстами молитв, которые надо было читать во время литургии параллельно с теми, что тихо читал священник. То есть литургия сама по себе, а молящиеся сами по себе.
Незадолго до этого появились попытки представить всю литургию как описание жизни Христа: малый вход — выход Христа на проповедь, Херувимская — положение во гроб, проскомидия — Рождество и т. п. Но это явление довольно позднее и, с точки зрения составителей литургии, совершенно неправильное. Главная задача литургии — совместная молитва, восхваление Бога и причащение Святых Христовых Таин. Но народ к XIX веку давно перестал причащаться регулярно, и надо было чем-то заполнить смысловой вакуум. Стали воспринимать литургию как череду евангельских событий, многие до сих пор так учат, и никого не смущает, что уже на проскомидии звучат тексты, относящиеся и к Рождеству, и к распятию, все вперемешку, никакой последовательности событий и близко нет. Творцы литургии не пытались сделать ее спектаклем. Она составлялась по совершенно другим принципам.
«Оппоненты — это дети, которые могут быть агрессивными»
— Тема перевода для многих болезненна. Как вы отвечаете на резкие выпады?
— Хотя контрдоводы противников русского языка не выдерживают никакой критики, ни одного довода нет, который препятствовал бы введению русского языка, и в конечном счете остается просто отчаянное нежелание что-либо менять, надо помнить, что вся наша деятельность должна соответствовать нашему призванию. Если мы христиане, то должны видеть в оппонентах людей и единоверцев. Кого они видят в нас — это их ответ перед Богом и их головная боль. Иными словами, надо уважать мнение несогласных с нами и их право на такое видение Церкви, но и не отказываться от своих здравых убеждений.
— Но ведь люди боятся, что станет «как у протестантов», потеряется благоговение...
— Надо понимать: у людей разные уровни духовной жизни. Кто-то застревает на первом этапе до конца жизни. При этом это могут быть чудесные люди, замечательные, которые Евангелие исполняют практически. Готовы помочь, оказать помощь в любой ситуации. Но в плане веры, религиозности у них невероятная каша в голове. Потом кто-то начинает подниматься дальше, читать книги и внезапно осознает, что его прежние убеждения были недостаточны. Человек уже ищет осмысленной молитвы, понимания смыслов и причин возникновения нашего богослужения. Но не должно быть никакого превозношения одних над другими. В конце концов, нет никакой гарантии, что, скажем, профессор богословия не будет подлецом.
Как говорил авва Евагрий Понтийский — который одновременно еретик и выдающийся учитель Церкви, как иногда бывает, — богослов тот, кто чисто молится. То есть богослов не тот, кто выучил учебник по догматическому богословию, а тот, кто меняет свою жизнь через чистую молитву и труд над собой. Богословие — это всегда практика.
И если мы при этом кого-то унижаем, то теряем весь смысл своего делания. Повторюсь: у людей разные уровни духовной жизни. На каких-то уровнях они могут огрызаться, быть злыми, яростно отвергать русский язык, изменения в богослужении. Они как подростки — могут быть агрессивными в какой-то период, неуютными в общении. Но это наши дети. Не выгонять же их из дома за это? Не уходить же самим?
Точно так же здесь. Не выгонять же из Церкви людей за то, что они остались немножко пубертатными подростками в своем сознании. Им приятнее ходить крестными ходами, чем читать Евангелие. Им приятнее жития святых, которые от чего-то исцеляют, какие-то чудеса. Людям это нравится. Но это не значит, что они стали плохими христианами. Они просто идут своим духовным путем, как могут.
Надо учиться молиться вместе. Как сторонники частичной русификации богослужения мы предлагаем, но не заменяем. Ни в коем случае не отменяем все то, что сложилось — все хорошо на своем месте и для своих целей. Никакая научная работа не отменит учебник для первого класса. Поэтому свои переводы и я, и другие делаем не для насильственного повсеместного внедрения, а для тех, кто готов воспринять новые смыслы и руководствоваться ими для собственного духовного роста. Если для человека это слишком много — ничего страшного, читайте то, что есть. Пускай все будет в жизни христианина, а он выбирает то, что ему в этот момент помогает.
«Псалтирь — комок эмоций, Евангелие — икона»
— Вы говорили, что Псалтирь и Евангелие, Послания и пророчества нельзя переводить одинаково. Можете объяснить простыми словами, почему?
— Псалтирь — это живой поэтический текст. Крик души, комок эмоций. Причем эмоций уникальных, глубоко религиозных. Это шедевр и квинтэссенция религиозной поэзии на все времена.
А Евангелие — это не столько репортаж, сколько икона. Точнее, репортаж, написанный как икона. Икона отражает события праздника, через язык символов открывая суть, которую невозможно иначе показать. Мы можем лишь на эту суть указать.
Например, мы же не видим в жизни вокруг людей сияющих нимбов. Но на иконах они будут, как символ святости. Мы не носим струящихся светом одежд — но на иконах они будут, как символ Фаворского света, который нисходит на человека, посвятившего себя Господу. Это богатый символический язык, который указывает на тайну. Мы можем ее обозначить, контурно очертить, но не можем препарировать, разложить по полочкам.
— И евангелисты работают так же?
— Конечно. Каждый евангелист не просто рассказывает об Иисусе то, что знает, а делает из этого икону — с определенной последовательностью событий, с набором ветхозаветных цитат, которые подтверждают события Нового Завета. Один хочет написать икону Царя, другой — Мессии, третий — Священника и Пророка. А Иоанн вообще иной. Четыре разных иконы Христа, написанных буквами.
— Тут же кто-то скажет: «Евангелие разве не буквально, не достоверно?»
— Буквально и достоверно, успокойтесь, все правильно. Но евангелист, когда описывает что-то, высвечивает одно и оставляет в тени другое. Мы совершенно ничего не знаем про жизнь Иисуса от событий Преполовения до выхода на проповедь. Мы много не знаем про Его привычки и повседневную жизнь. Для евангелиста это не важно, потому что не вписывается в его концепцию.
И это добавляет несомненной достоверности Евангелию. Даже сегодня, если опросить свидетелей одного события, мы получим разные ответы. Вот пасхальное утро, выходит солнце. Одни говорят: «Смотрите, солнышко играет, пасхальное чудо!» Другие: «Погодите, где это оно играет? Поднялось и поднялось». Все верующие, все радуются Пасхе, но в одном и том же солнце видят разное.
Евангелисты писали спустя некоторое время после вознесения Христа. Лука прямо говорит:
Язык евангелиста одновременно биографический и иконографический. Евангелие написано на греческом, хотя евреи говорили на арамейском. Это факт, показывающий, что оно было нужно для проповеди в общинах из язычников.
— И как это влияет на стиль перевода?
— Если какую-то фразу в Псалтири мы можем перевести возвышенно, поэтически, с красивыми оборотами, то Евангелие нуждается в минимальном украшении. Оно само по себе насыщенно. Поэтому если я пользовался широкой инверсией в Псалтири, архаизмами, то в евангельском переводе инверсия сведена к разумному минимуму.
Я очень благодарен тем, кто мне помогает, в том числе уважаемому игумену Петру (Мещеринову). Он согласился прочитать и проверить то, что я написал, и сделал много ценных замечаний. Я ему доверяю, у него отличное чувство русского языка.
«Не в пику кому-то, а для тех, кто хочет подготовиться к богослужению»
— Переводов Евангелия на русский уже много: Синодальный, епископа Кассиана (Безобразова), Десницкого, Кулаковых, Аверинцева... Зачем еще один?
— У каждого перевода свое предназначение. Для чего нужен перевод вообще? В первую очередь для подготовки к чтению в храме. Это должно настраивать на молитву. Здесь мы не можем позволить себе резких выражений или созвучий, которые в храме звучат неаккуратно. Есть созвучия, которые в храме немного выбивают из колеи. Например, «тот, который» — при пении и чтении звучит очень неприятно. Перевод для богослужебных целей должен быть достаточно гладким.
Но перевод нужен и для домашнего чтения, потому что имеющийся Синодальный перевод устарел, и устарел значительно. Поэтому появляются другие переводы. Перевод Андрея Сергеевича Десницкого, например, очень свободный, вольный — для домашнего чтения, хотя и очень далек от привычного церковного восприятия. Перевод епископа Кассиана — максимальная точность в следовании оригиналу, все очень корректно, дословно, при этом читается как последовательное повествование. Есть перевод Сергея Аверинцева, но неполный. Есть перевод Кузнецовой, Синодального общества. Для домашнего чтения, для общего ознакомления с Евангелием они очень хороши.
— И все-таки: чем ваш отличается?
— Когда я стал этим заниматься, неожиданно обнаружил, что все эти переводы абсолютно игнорируют многовековой путь развития Русской Православной Церкви. Почему? Потому что Евангелие на церковнославянский язык переводилось с той группы греческих рукописей, которая считается самой поздней.
Существует около пяти основных категорий текстов Нового Завета. Александрийская группа — самые древние тексты, со II века. Потом тексты с примесью византийских разночтений, с III века. Кесарийская группа, с IV века. Западная, с III века. И византийская, с V века. Вот византийская группа и дала основу для последующих переводов на церковнославянский язык. Но с точки зрения исследователей вроде Нестле, Аланда, она самая поздняя, а значит, менее всего достоверная. Поэтому переводчики всерьез ее не воспринимают, но именно она легла в основу религиозной жизни русского православия с Х века.
Поэтому я даже не хочу обсуждать, достоверная она или нет. Именно этот текст — это наша история. К тому же при работе над текстом я не сказал бы, что нашел критические разночтения. Хотя в целом разночтения встречаются. Я их обязательно отмечаю квадратными красными скобками и примечаниями. Текст получился с легким критическим аппаратом, не очень научным, но понятным читателю.
— Приведите пример, пожалуйста.
— Приветствие ангела Богородице. В Александрийской версии:
Я не спорю, действительно в самых древних текстах этой фразы не было. Но Евангелие варьировалось внутри Церкви, отражая опыт Церкви. Если какие-то рукописи содержат что-то, а другие не содержат, это еще не значит, что они просто выдуманы позже.
Второй яркий пример — Евангелие от Луки, глава 4, стих 4. По-славянски:
Перевод Десницкого:
То есть фраза про слово Божие из Слова Божьего пропадает. По вполне объективным причинам — это не порча текста. Но Церковь привыкла слышать это именно здесь. И это побуждает искать для богослужебного или учебного употребления другие оригиналы, другие переводы. И чтобы дать людям возможность подготовиться к богослужению и прочитать Евангелие именно в той версии, в какой оно уже больше тысячи лет читается в Русской Православной Церкви, я и предпринял свой перевод.
Я делаю свое издание не в пику кому-то, не чтобы показать, что вот этот переводчик неправ, а я «умный и хороший», а для того, чтобы человек, желающий подготовиться к завтрашнему богослужению, мог легко найти отрывок, прочитать его, прочитать подстрочные сноски и получить адекватное полное представление о евангельском событии.
«Благодать» и «покаяние» нельзя просто заменить
— Есть слова, которые всем привычны: «благодать», «покаяние», «спасение». Для светского человека они устаревшие. Вы пытаетесь их перевести современными словами?
— Глубочайшее мое убеждение: есть ряд священных терминов, которые трогать нельзя. Например, «Приснодева» — это не «всегда Дева», тут есть нюансы, которые уже надо истолковывать.
Уровни непонятности в священных текстах имеют минимум три «этажа». Первый — непонятность звучания. Когда идет поток звуков, а что это — непонятно. Это древнегреческий и в меньшей степени церковнославянский. Для обывателя в древнегреческом вообще ничего не понятно, кроме «аминь» и «аллилуйя». Второй уровень — когда текст переведен, но содержит исторические реалии и термины, которые все равно нуждаются в дополнительном объяснении. Третий — это связь Ветхого завета с Новым, духовный смысл Евангелия, побуждения для тех или иных слов и дел Иисуса. Это все надо растолковывать дополнительно, поэтому хотя бы первый уровень непонятности — языковой барьер — стоит снимать. И так и было с древнейших времен.
Наивно думать, что со времен Кирилла и Мефодия их перевод до нас дошел без поновлений и изменений. Он заметно отличается от принятого у нас сегодня. Достаточно открыть начало Остромирова Евангелия: «искони бе Слово» — а у нас Евангелие от Иоанна начинается словами «в начале бе Слово». Разное звучание при сохранении того же смысла.
Непонятность второго уровня приводит к стремлению создать новую терминологию, но нет смысла уходить от основных значений слов — понятнее не станет, все равно надо многое дополнительно объяснять.
— Например?
— «Покаяние» — обращение жизни к Богу. Вместо «И сказал Иоанн: покайтесь» можно сказать «обратитесь к Богу». Пожалуйста, можем так перевести. Но покаяние — это очень насыщенный термин, имеющий свое практическое применение, так стоит ли его трогать? И «спасение», например. Чем его заменить? Надо ли всегда уточнять, что это спасение от греха, проклятия и смерти? Одной фразой не обойтись. И мы будем это клише везде вставлять?
«Благодать» — вообще очень непростое слово для перевода. Оно переводится просто как «добрый дар Бога человеку». То есть Бог не обязан быть добрым по отношению к грешному человеку, но Бог все-таки сжалился и даровал что-то. А что даровал? Жизнь и возможность жизни вечной.
Но в нашем понимании сегодня благодать — это «сгусток некой духовной энергии», которая помогает нам избегать несчастий и болезней, растить картошку, растить детей, получать больше пенсию и зарплату, не встречать всяких подлецов на жизненном пути. Я шучу, кончено, но благодать сегодня понимается как таинственная сила, хранящая человека, а не просто «добрый дар». Доброту Бога, Который не заслуживающему добра человеку дарит жизнь. «Спасибо Тебе, Господи, что Ты помог мне избежать рук врагов моих». Вот она, благодать. Нет вот этой мистической составляющей.
— А «освящение»?
— С точки зрения Ветхого Завета, освященный, святой — это не наделенный духовной радиацией, которая светится. Освящение — это отделение. Освященный — выделенный от общей массы, посвященный Богу. А так как Бог жертвы не ест, то это либо сожжено полностью, либо отдано людям. И через это освящается все остальное.
Концепция освящения крайне простая. Это как с яблочками, с медом на Спасы. Я приношу немножко меда, начало своих садовых яблок, чтобы весь урожай освятился. Но приношу не для того, чтобы скорее схватить и убежать домой съесть их в одиночку, а чтобы раздать нуждающимся — священнику, на нужды храма, просто людям, которые пришли без яблок. «А что же ты сегодня без яблок? Вот тебе яблочко». Вот оно, исполнение заповеди Божьей.
А у нас под освящением подразумевается другое: батюшка придет, магической водой покропит, яблочки станут целебными. «Как это я их кому-то отдам? Да я сам съем, чтобы здоровее быть, чтобы благодать в меня вошла». Это вообще иное понимание терминов.
— И какому пониманию следовать при переводе? Изначальному или тому, которое укрепилось сегодня?
— Если изначальному, он будет не понят. «О чем батюшка вообще говорит? Мы все знаем, для чего святая вода нужна. Ладан бесов гонит. Святая вода яблочки освящает. В кашу добавлять немножко, чтобы дочка не болела». Это бытовой магизм. Так было во все времена.
Поэтому я бы оставил эти слова принципиально без перевода. Они нуждаются не просто в переводе, а в целой серии проповедей, бесед с человеком, что мы под этим подразумеваем, почему и как. При этом проповеднику надо помнить: если мы торжественно нос поднимем и скажем «а вот вы все там шаманисты, язычники, вы пытаетесь из православия сделать бытовую народную религию», мы не достигнем цели. Мы просто погордимся перед людьми, посмеемся над ними. И будем Богом осуждены.
«Я счастливый переводчик»
— Как вы относитесь к критике?
— Конструктивная критика всегда приветствуется. Хотя я в целом работаю один, стараюсь свои переводы обсуждать с радом священнослужителей и специалистов. Но ошибки все равно встречаются, поэтому доброжелательная критика необходима. К тому же иногда важно сверятся с консультантами, которые позволяют разобраться со смыслами английских слов и предложений.
— Например?
— Классическое место — притча о мытаре и фарисее. Мы как привыкли?
Но у нас же никто не слушает, что поет хор, что читают чтецы. Это никому не интересно. Поэтому в проповедях начинают говорить: «Ну да, мы, конечно, все фарисеи, мы не мытари, но ведь фарисеи тоже немножко оправданы. Вот и нас Господь как-нибудь немножко оправдает, так что давайте молитовки читайте и поститесь усерднее, авось и проскочите в рай». Но это толкование, основанное на неправильном, недостоверном чтении.
И вот мои консультанты-помощники по английскому языку рассказали интересную вещь. Оказывается, английское сочетание rather than — «больше чем» — во многих случаях может быть переведено как «совсем не». Для меня это было открытие. Английский текст подтверждает и тексты греко-славянского богослужения, и значение греческого текста Евангелия со стопроцентной достоверностью. Такие консультации я очень ценю.
— Были ли у вас благодарные отклики? Или только упреки?
— Я в этом плане счастливый человек. Не проходит недели, чтобы я не получал благодарности от людей, которые пользуются моими книгами. И служебником, и требником, и часословом, и молитвословом особенно.
Молитвословы сейчас особенно востребованы среди людей, которые внезапно пришли к необходимости молитвы, но церковнославянская молитва для них совершенно недоступна. Очень пришлась по сердцу людям и Псалтирь. Факт народной любви: в издательствах на складах Псалтири в моем переводе практически нет. Все раскуплено. Нужно новое издание. Люди приобретают с благодарностью, рекомендуют, звонят, пишут.
Я рад тому, что люди рады использовать мои переводы. А кому это не близко, пусть просто откладывают в сторону: «Нет, это не для меня». Такое отношение не ранит, а помогает оставаться братьями и сестрами во Христе.