Наверное, вы удивитесь, что мы предлагаем вам в Рождественский пост прочитать отрывки из иронических статей Гилберта Честертона. Какая в этом польза православному человеку?

Все дело в том, что Честертон всю жизнь тяжело болел, пережил войну и непонимание близких, но был благодарен Богу, родным и каждому встреченному человеку. Ирония его текстов часто направлена на иллюзорные взгляды людей, которые в погоне за идеалами не ценят того, что имеют. Такому взгляду на жизнь полезно поучиться каждому православному. 

Давайте посвятим наше время размышлениям о благодарности Богу за то, что у нас есть. И мягкая ирония Честертона нам в этом поможет.

Существует популярная философская шутка, пародирующая бесконечные и бесполезные споры философов: «Что появилось раньше — курица или яйцо?» Думаю, если понять этот вопрос правильно, он уже не покажется таким бессмысленным. Не стану сейчас вникать в глубокие метафизические и теологические различия, веселым, но не таким уж легковесным примером которых служит спор о курице и яйце. Материалистические эволюционисты убеждены в том, что все вещи происходят из яйца, монструозного овального зародыша, который случайным образом возник из ниоткуда. Другая сверхъестественная школа мысли (к которой лично я принадлежу) придерживается представления, согласно которому наш круглый мир — всего лишь яйцо, снесенное священной нерожденной птицей, мистическим голубем пророков.

Но сейчас я призываю великую мощь этих различий ради более смиренного умозаключения: вне зависимости от того, находится ли живая птица в начале нашей логической цепочки или нет, совершенно необходимо, чтобы она была в ее конце. Птица — вот во что надо целиться, не из ружья, а жизнетворным жезлом. Для правильного понимания важно не рассматривать яйцо и птицу как равные космические явления, бесконечно поочередно повторяющиеся,словно в орнаменте. Одно — это средство, а другое — цель: они находятся на разных ментальных уровнях. Если вынести за скобки условности человеческого завтрака, в элементарном смысле яйцо существует только для того, чтобы появилась курица. Но курица существует не только для того, чтобы нести яйца. Она также может существовать, чтобы тешить себя, славить Бога и даже для того, чтобы навести на мысль французского драматурга (1). Будучи сознательной формой жизни, она представляет ценность сама по себе. Современная политика оглушает своим шумом, и мы забываем, что целью всех сложностей и компромиссов должно быть создание счастливой и сознательной жизни. Мы говорим только о полезных людях и работающих учреждениях, что, по сути, означает: мы думаем только о курицах, которые снесут больше яиц. Вместо того что бы пытаться разводить нашу идеальную птицу — орла Зевса, или лебедя Эйвона (2) или иную желанную нам, — мы говорим исключительно о процессе и зародыше. Процесс ради процесса, отделенный от божественной цели, становится сомнительным и даже патологическим; яд проникает в зародыш всего сущего, и наша политика — сплошь тухлые яйца.

Идеализм рассматривает любой предмет прежде всего в его практической сущности. Идеализм велит нам прежде всего учесть при- годность кочерги для помешивания углей, а уж потом обсуждать, подходит ли она для избиения жены; и мы должны поинтересоваться, достаточно ли хорошо яйцо для птицеводства, прежде чем решим, что яйцо достаточно протухло для практической политики. Но я знаю, что погоня за теорией (то есть преследование цели) может навлечь на человека обвинение в бездействии, пока горит Рим. Школа, представителем которой является лорд Роузбери (3) стремилась заменить моральные или социальные идеалы, которые прежде были движущим мотивом политики, некоей последовательной социальной системой, именуемой «эффективностью». Я не вполне постиг тайную доктрину этой секты, но, насколько я могу судить, «эффективность» означает, что мы должны изучить все, что касается машины, кроме ее предназначения.

В наше время возникла необычайная идея: когда дела идут совсем плохо, требуется практичный человек. Гораздо правильнее было бы сказать, что, когда дела идут совсем уж плохо, нужен непрактичный человек. По крайней мере, нужен теоретик. Практичный человек — это человек, привыкший к простым повседневным делам, к тому, как все обычно работает. Когда что-то не работает, нужен человек, который умеет думать, человек, у которого есть хоть какое-то понимание, почему это вообще работает. Нельзя валять дурака, пока горит Рим; но вполне уместно изучать теорию гидравлики.

Затем необходимо отбросить повседневный агностицизм и попытаться познать суть вещей (4). Если в самолете возникнут небольшие неполадки, рукастый человек сможет его починить. Но если случится что-то серьезное, то, скорее всего, придется вытащить из колледжа или лаборатории рассеянного старого профессора с растрепанными седыми волоса ми, и он разберется в проблеме. Чем масштабнее разрушения, тем более седой и безумный теоретик потребуется для борьбы с ними, и в некоторых крайних случаях никто, кроме человека (возможно, безумного), который изобрел ваше летающее судно, не сможет сказать, что с ним случилось.

«Эффективность» так же бесполезна, как и «сильные люди», «сила воли» и «сверхчеловек». Все эти понятия бесполезны, потому что имеют дело с действиями уже после того, как они произошли. У «эффективности» нет философии, подходящей для событий, которые еще не состоялись, поэтому она не предлагает выбора. Действие может оказаться успешным или безуспешным лишь после того, как будет совершено, если же оно только должно свершиться, можно абстрактно рассуждать, правильное оно или неправильное.

Невозможно болеть за победителя: когда он станет победителем, уже не будет смысла болеть. Нельзя бороться на стороне победителя: борьба за то и идет, чтобы выяснить, какая сторона победит. Если какая-либо операция была проведена, то она была эффективной. Если человека убили, убийство было эффективным. Тропическое солнце столь же эффективно заставляет людей лениться, как напористый ланкаширский бригадир заставляет их пошевеливаться.

Метерлинк (5) с тем же успехом наполняет человека странным духовным трепетом, как господа Гросс и Блэкуэлл — джемом (6). Но все зависит от того, чем вы хотите наполниться. Лорд Роузбери, будучи современным скептиком, вероятно, предпочитает духовный трепет. Я, будучи ортодоксальным христианином, предпочитаю джем. Но оба окажутся эффективны тогда, когда их дело уже будет сделано, и неэффективны до этих пор. Человек, который много думает об успехе, превращается в самого медлительного сентименталиста, потому что вынужден все время оглядываться назад. Если ему нравится только победа, он должен всегда опаздывать на битву. Человеку действия не обойтись без идеализма.

В нынешнем английском смятении найти определенный идеал — куда более насущная и практичная задача, нежели составлять всякие неотложные планы и предложения. Ведь хаос вызван общим забвением всего, к чему изначально стремились люди. Ни один человек не требует того, чего хочет: каждый требует то, что, как ему кажется, он может получить. Вскоре все забывают, чего человек на самом деле хотел изначально, а после успешной и активной политической жизни он и сам забывает об этом. Сплошь экстравагантная гонка за второе место, пандемониум меньшего из двух зол. Однако столь легкая перемена мнений делает невозможным не только героическое постоянство, но и сколько-нибудь практичный компромисс.

Ничто так не мешает порядку, как путаница уступок. Со всех сторон нас сбивают с толку политики, которые выступают за светское образование, но считают, что бороться за него бесполезно; которые мечтают о сухом законе, но уверены, что не должны этого требовать; кто сожалеет о принудительности образования, но покорно длит эту традицию; кто хочет ввести крестьянскую собственность и поэтому голосует за что-то другое. Именно этот неосознанный оппортунизм мешает всему. Мы забываем, что слово compromise (компромисс) содержит, помимо прочего, твердое и звонкое слово promise (обещание). Умеренность — не что-то неопределенное: она так же ясна, как и совершенство. Средняя точка так же неподвижна, как и крайняя.

Если пират заставит меня прогуляться по доске (7), вотще я буду предлагать в качестве здравомыслящего компромисса пройти по доске «разумное расстояние». Именно в определении разумного расстояния мы принципиально отличаемся. Есть некий малый, математически рассчитываемый момент, в который доска опрокинется. Мой здравый смысл заканчивается как раз перед этим мгновением; здравый смысл пирата начинается сразу после. Но сама точка так же сложна, как и любая геометрическая диаграмма, и столь же абстрактна, как любая теологическая догма.

Наверное, вы удивитесь, что мы предлагаем вам в Рождественский пост прочитать отрывки из иронических статей Гилберта Честертона. Какая в этом польза православному человеку?

Все дело в том, что Честертон всю жизнь тяжело болел, пережил войну и непонимание близких, но был благодарен Богу, родным и каждому встреченному человеку. Ирония его текстов часто направлена на иллюзорные взгляды людей, которые в погоне за идеалами не ценят того, что имеют. Такому взгляду на жизнь полезно поучиться каждому православному. 

Давайте посвятим наше время размышлениям о благодарности Богу за то, что у нас есть. И мягкая ирония Честертона нам в этом поможет.

Мистер Блэтчфорд (1) с невероятной простотой объяснил миллионам клерков и рабочих, что мать подобна склянке с синими бусинами, а отец — склянке с желтыми бусинами, и поэтому ребенок подобен склянке со смесью синих и желтых бусин.

С тем же успехом он мог бы сказать, что если у отца две ноги и у матери две ноги, то у ребенка их будет четыре.

Очевидно, что речь идет не о простом сложении или простом разделении ряда четко обособленных «качеств», таких как бусины… Это не похоже на синие бусинки, смешанные с желтыми, а скорее подобно смешению синего и желтого цветов — в результате получается зеленый цвет, совершенно новый и уникальный опыт, новое чувство.

Зеленый — не интеллектуальная комбинация, как сложение: это физический результат, подобный рождению.

Всякий раз новый цвет, небывалая звезда. Каждое рождение уникально, как тайна. Каждый ребенок непредсказуем, как чудовище.

Для всех этих предметов не существует науки, а есть лишь своего рода ревностное невежество; и никто никогда не мог выдвинуть никаких теорий нравственной наследственности, которые оправдали бы себя именно в научном смысле, то есть таких, чтобы на них можно было положиться заранее. Короче говоря, наследственность — нечто вроде предзнаменования, склонности, исполнение снов.

Что-то действительно сбывается, и когда такое происходит, мы это записываем на память, но даже сумасшедший никогда не станет рассчитывать на такой случай. В самом деле, наследственность, как сны и предзнаменования, — понятие варварское, то есть не обязательно ложное, но смутное, расплывчатое и неопределенное. Цивилизованный человек ощущает себя несколько свободнее от своего рода.

До христианства рассказы о гибели человечества волновали дикий север; и со времен Реформации и бунта против христианства, то есть религии цивилизованной свободы, дикарство постепенно возвращается в виде реалистичных романов и проблемных пьес.

Таким образом, после всего шума, который наделал современный кальвинизм, люди осмеливаются иметь дело только с уже родившимся ребенком и углубляются не в евгенику, а в образование. Или… занимаются вопросом не наследственности, а окружающей среды.

Я лишь выскажу предположение, что даже о влиянии окружающей среды современные люди рассуждают слишком весело и легкомысленно. Мысль, что окружение будет формировать человека, всегда путают с совершенно другой идеей — что оно будет формировать его определенным образом.

Возьмем самый общий пример: ландшафт, несомненно, влияет на душу, но как именно он подействует — совсем другой вопрос. Родившийся среди сосен может полюбить сосны, а может и приобрести к ним отвращение. А еще может быть и так, что человек никогда не всмотрится в сосну.

Когда человека просят написать, что он на самом деле думает об образовании, его душу охватывает чувство, которое на первый взгляд можно спутать с отвращением. Вероятно, когда-нибудь слово «образование» будет казаться таким же устаревшим и бессмысленным, каким слово «оправдание» кажется в пуританском мировоззрении.

…Главный факт заключается в том, что образования не существует. Его не существует в том смысле, в каком существуют теология или военное дело.

«Образование» — такое слово, как «наследственность» или «трансформация»: это не предмет, а метод. Оно должно означать передачу определенных фактов, взглядов или качеств младшему из наших детей. Это могут быть самые тривиальные факты, самые нелепые взгляды или самые омерзительные качества, но если они передаются от одного поколения к другому, то они относятся к сфере образования.

Образование — не что-то вроде теологии, оно не выше и не ниже ее, оно просто не попадает в ту же категорию терминов.

Образование всегда что-то передает — возможно, яд. Образование — это предание, а предание, о чем говорит сам звук этого слова, может обернуться предательством.

Расхожее заблуждение состоит в том, будто с помощью образования мы можем дать людям то, чего сами не имеем. Услышав, как люди об этом говорят, можно подумать, что существует какая-то волшебная химия, с помощью которой из тщательно продуманного сочетания диетических блюд, ванн, дыхательных упражнений, свежего воздуха и рисования мы можем случайно произвести что-то великолепное и даже создать то, что не можем вообразить.

Странно, что люди, которые в вопросе наследственности так угрюмо привязаны к законам природы, в вопросе влияния внешней среды, кажется, почти верят в чудо. Они настаивают на том, что ничего, кроме того, что уже было у родителей, не может передаться детям. Но они почему-то думают, что в головы детей могут попасть идеи, которых не было ни в головах их родителей, ни где-либо еще.

В связи с этим поднялся глупый и злой крик, типичный для такой неразберихи… крик «Спасите детей». Это, конечно, часть той современной болезненности, которая призывает обращаться к государству (которое должно быть домом для человека) как к своего рода отчаянному средству во время паники.

Этот трепещущий от ужаса оппортунизм также становится источником социалистических и других идей. Они хотят собрать и разделить всю пищу, подобно тому, как люди поступали во время голода, а также отделить детей от родителей, как иногда приходится делать при кораблекрушении. Кажется, им никогда не приходило в голову, что сейчас человеческое сообщество, быть может, не находится в состоянии голода или кораблекрушения.

Этот крик «Спасите детей» заключает в себе чудовищный намек, что отцов спасти невозможно, другими словами, что многие миллионы взрослых, здравомыслящих, ответственных и самодостаточных европейцев должны рассматриваться как грязь или мусор и быть исключены из обсуждения; их называют алкоголиками, потому что они пьют в трактирах, а не в частных домах; их называют бездельниками, потому что никто не знает, как обеспечить их работой; их называют тупицами, если они все еще придерживаются условностей; их называют бродягами, если они все еще любят свободу.

Я всецело настаиваю на том, что если вы не можете спасти отцов, то не сможете спасти и детей: в настоящее время мы не можем спасти других, потому что не можем спасти себя.

Мы не можем воспитать граждан, если мы не граждане, мы не можем освободить других, если забыли вкус свободы.

Наверное, вы удивитесь, что мы предлагаем вам в Рождественский пост прочитать отрывки из иронических статей Гилберта Честертона. Какая в этом польза православному человеку?

Все дело в том, что Честертон всю жизнь тяжело болел, пережил войну и непонимание близких, но был благодарен Богу, родным и каждому встреченному человеку. Ирония его текстов часто направлена на иллюзорные взгляды людей, которые в погоне за идеалами не ценят того, что имеют. Такому взгляду на жизнь полезно поучиться каждому православному. 

Давайте посвятим наше время размышлениям о благодарности Богу за то, что у нас есть. И мягкая ирония Честертона нам в этом поможет.

Мужская любовь к открытому и равноправному товариществу лежит в основе всех демократий и попыток управлять с помощью дебатов: без духа товарищества республика была бы мертвой формулой. Конечно, даже в нынешнем виде дух демократии зачастую сильно отличается от буквы, и пивная часто оказывается лучшим испытанием для него, чем парламент. Демократия применительно к человеку — это не суд большинства и даже не суд всех. Более точно ее можно определить как суд, осуществляемый кем угодно. Я имею в виду, что она основывается на клубной привычке ожидать от совершенно незнакомого человека определенных заведомых свойств, предполагать, что эти свойства неизбежно присущи и ему, и вам. И лишь такие свойства, которые предполагаются у всех, обладают полной силой демократии. Подойдите к окну и посмотрите на первого проходящего мимо человека. Либералы, возможно, добились подавляющего большинства в Англии, но вы бы и пуговицы не поставили на то, что этот человек либерал. Библию, допустим, читают во всех школах и уважают во всех судах, но вы бы и соломинку не поставили на то, что именно этот прохожий верит в Библию. Но вы готовы поспорить на свою недельную зарплату, что он верит, скажем, в необходимость ношения одежды. Вы готовы поспорить, что он ценит физическое мужество и признает власть родителей над детьми. Конечно, он может оказаться тем единственным исключением из миллиона, кто не верит в эти вещи; если уж на то пошло, этот прохожий может оказаться бородатой леди, одетой как мужчина. Но такие исключения не учитываются арифметически: люди, придерживающиеся подобных взглядов, не меньшинство, а монстры. Единственной проверкой всех универсальных догм, обладающих полной демократической силой, остается проверка на человека с улицы. То, что вы первым делом замечаете в новом посетителе пивной, — это и есть английский закон. Первый человек, которого вы видите из окна, — он и есть король Англии.

Упадок таверн, сопутствовавший общему упадку демократии, несомненно, ослабил этот мужской дух равенства. Я помню, как зал, полный социалистов, буквально расхохотался, когда я сказал им, что во всей поэзии нет более прекрасных слов, чем «открытый для публики дом» (1).

Они подумали, что это шутка. Я не могу понять, почему они сочли это шуткой, если они хотят сделать все дома публичными. Но если кто-то желает увидеть настоящий буйный эгалитаризм (2), который необходим (по крайней мере, мужчинам), он может найти его прежде всего в великих кабацких спорах, которые дошли до нас в таких книгах, как «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Джеймса Босуэлла (3). Стоит упомянуть это имя, особенно потому, что современный мир по своему нездоровью обошелся с Джонсоном несправедливо. Говорят, что поведение Джонсона было резким и деспотичным. Да, порой он бывал резок, но никогда не бывал деспотичен. Джонсон ни в коей мере не был деспотом; Джонсон был демагогом: он кричал, споря с кричащей толпой. Сам факт, что он спорил с другими людьми, доказывает, что другим людям позволялось спорить с ним. Сама его свирепость проистекала из идеи равной схватки, как в футболе. Буквальная истина: он орал и стучал по столу, потому что был скромным человеком. Он искренне боялся, что его задавят или даже проигнорируют. Аддисон (4) обладал изысканными манерами и был королем своей компании; он был вежлив со всеми, но выше всех; поэтому его навеки осрамил Поуп:

Катончик наш своим сенатом правит

И слушает, его прилежно ль славят.

Джонсон, которому и не снилось стать королем своей компании, был своего рода ирландским членом (5) в своем собственном парламенте. Аддисон был обходительным начальником, и его ненавидели. Джонсон был несносным ровней, и поэтому его любили все, кто его знал, и ему посвящена дивная книга, одно из простых чудес любви.

Доктрина равенства необходима для разговора — уж с этим-то согласится каждый, кто знает, что такое разговор. Вступив в спор за столиком в таверне, самый знаменитый человек на земле пожелал бы остаться незамеченным, лишь бы его блестящие реплики сияли, как звезды, на фоне его безвестности. Для всякого, кто достоин называться мужчиной, нет ничего более холодного и безрадостного, чем считаться королем своей компании. Да, можно сказать, что в мужских видах спорта и игр, кроме великой игры в спор, присутствует соперничество и возможность поражения. Соревнование действительно происходит, но это разгоревшееся ярким пламенем равенство. Игры состязательны, потому что это единственный способ сделать их захватывающими. Но если кто-то сомневается, стоит ли мужчинам навсегда вернуться к идеалу равенства, достаточно напомнить о такой вещи, как гандикап (6). Если бы мужчины радовались примитивному превосходству, они бы стремились увидеть, как велико такое превосходство; они были бы рады, если бы сильный скакун опередил остальных на много миль. Но мужчинам нравится не торжество превосходящих сил, а борьба равных; и, следовательно, они вводят искусственное равенство даже в соревновательные виды спорта. Грустно осознавать, сколь немногие из тех, кто рассчитывает гандикап в спорте, осознают себя точными и даже суровыми республиканцами.

Нет; реальное возражение против равенства и самоуправления не имеет ничего общего ни с одним из этих свободных и праздничных аспектов человечества; все люди — демократы, когда они счастливы. Философствующий противник демократии может свести свою позицию к трем словам: «демократия не работает».

Прежде чем идти дальше, я попутно выскажу возражение против шаблонной фразы, будто главным оселком человека служит работа. Небеса не работают, они играют. Когда люди свободны, они в большей степени проявляют свою истинную суть; и если я вижу, что в работе люди проявляют себя снобами, а на досуге становятся демократами, я скорее поверю в их праздники. Но именно этот вопрос «работает ли» сбивает нас с толку в разговоре о равенстве; и именно с ним настало время разобраться.

Возможно, точнее всего истину выразит такая формула: у демократии есть только один настоящий враг, и это цивилизация. Те утилитарные чудеса, которые сотворила наука, антидемократичны не столько в своих побочных следствиях и даже не столько в своих практических результатах, сколько по изначальной форме и цели. Луддиты, разбивавшие станки, были правы — возможно, не в том, что машины сократят количество рабочих, но определенно в том, что машины сократят количество мастеров. Больше колес означает меньше ручек, меньше ручек означает меньше рук. Механизм науки индивидуалистичен и изолирован. Толпа может кричать вокруг дворца, но толпа не может кричать в телефон. Появляется специалист, и демократия одним махом наполовину испорчена.

Очень горжусь я «культом Девы Марии», ибо он внес в темнейшие века то рыцарское отношение к женщине, которое сейчас так неуклюже возрождает феминизм.

Г. К. Честертон. «Автобиография»

Специалист, — писал Козьма Прутков, — подобен флюсу: полнота его односторонняя. И пусть это сатира, а сам Прутков — литературный розыгрыш, правды от того в этих словах меньше не стало. У нас осталось немного времени до Рождества. А значит, стоит прочитать еще один отрывок из Честертона с комментарием Владимира Берхина, президента благотворительного фонда «Предание».

Гилберт Честертон:

«Религия, бессмертная дева, была мастером на все руки и одновременно слугой всего человечества. Она дала людям и теоретические законы неизменного космоса, и практические правила стремительной и захватывающей игры в нравственность. Она преподавала логику студенту и рассказывала сказки детям; ее задачей было противостоять безымянным богам, страх перед которыми томит все живое, а также позволить нам увидеть серебряный и алый отблеск на улицах, назначить дни для ношения лент и час, когда звонят колокола.

Столь широкое применение религии было раздроблено на мелкие частные нужды… Все разделилось и все остыло.

Что мешает среднему человеку достичь универсальности, так это необходимость быть специалистом: он должен не только выучиться одной профессии, но и освоить ее настолько хорошо, чтобы она содержала его в более или менее безжалостном обществе. Обычно это касается мужчин, всех, от первого охотника до последнего инженера-электрика: каждый должен не просто действовать, но и преуспевать. Нимрод должен быть не только сильным звероловом перед Господом, но и сильным звероловом перед другими звероловами.

Это правильно; должны быть люди, путешествующие по разным городам; должны быть специалисты; но неужели никто не станет созерцать горизонт? Должно ли все человечество разделиться на хитроумных хирургов и специализированных сантехников? Превратиться ли человечеству в мономаньяка?

Традиция решила, что только половина человечества должна быть мономаньяком. Она решила, что в каждом доме должен быть и профессионал, и мастер на все руки. Но она также решила, что мастер на все руки должен быть мастерицей…

Она решила, к добру или худу, что специализация и универсализм должны быть разделены между полами. Умение должно принадлежать мужчинам, а мудрость — женщинам. Ибо умение убивает мудрость; это один из печальных и неотвратимых законов.

Огонь не должен полыхать, как электрический свет, или бурлить кипятком: его суть в том, что он горит ярче воды, а согревает лучше, чем свет. Жена подобна огню, или, выстраивая правильную аналогию, огонь подобен жене.

Подобно огню, женщина должна готовить: не преуспевать в кулинарном искусстве, а готовить; готовить лучше, чем ее муж, который зарабатывает на уголь, читая лекции по ботанике или разбивая камни.

Подобно огню, женщина должна рассказывать детям сказки, не оригинальные и художественные, но получше тех, что рассказывала бы первоклассная кухарка.

Подобно огню, женщина должна освещать и освежать атмосферу не поразительными открытиями или безумными идеями, однако лучше, чем мужчина может сделать это после разбивания камней и чтения лекций.

…Нет, функция женщины трудоемка, но потому, что она огромна, а не потому, что она мала.

Кратчайший способ подвести итоги — сказать, что женщина символизирует идею здравомыслия, тот интеллектуальный дом, в который ум должен возвращаться после каждой сумасбродной выходки. Ум, который заводит в дикие первобытные дебри, принадлежит поэту; но ум, который никогда не находит пути назад, принадлежит сумасшедшему».

Меня зовут Володя Берхин, и я попробую сказать об этом несколько слов.

Мы все хорошо знаем, как выглядит мужской мир без женщин: достаточно посмотреть на армию, тюрьму или мужской монастырь.

Мужчины без женщин становятся безумно одинаковыми, начинают одинаково одеваться, ходить строем и петь хором. Их общение становится подчеркнуто деловым, у каждого появляется функция, задача и полномочия.

Мужчины без женщин бесконечно измеряют кто тут самый большой кусок закваски, кто более в авторитете ходит и кто кому подчиняется.

Мужской мир без женщин — удобен и упорядочен, но это какой-то мертвящий, служебный порядок. Так удобнее, но жить так, в конечном счете, довольно тоскливо.

Честертон это правильно разглядел, хотя его слог и пафос в чем-то противны современному миру, одержимому равенством в смысле одинаковости возможностей.

Хотя пишет он не о том, что женщины — хуже в чем-то, чем мужчины.

Он пишет о том, что они — другие, чем мужчины и именно поэтому необходимы. Что без женщин, таких непохожих на мужчин, мир ущербен, уродлив и неприятен.

Да, в духе своего времени он пишет про готовку и детей. Ну не может человек не быть хоть в какой-то степени своим собственным современником.

Наши сегодняшние рассуждения тоже неизбежно покажутся потомкам в чем-то дикими, когда они наделят гражданскими правами кошек, а над головой каждого будет в постоянном режиме висеть сообщение, готов ли этот человек с кем-либо вообще разговаривать, и нарушение подобной границы будет караться административно и уголовно.

А потому не стоит спорить с частностями — Честертон высказывает простую мысль, и мысль эта верна.

И на Рождество ее стоит вспомнить, потому что Господь пришел к нам через женщину, у Него есть мама, и это не менее важно, чем то, что Он родился мальчиком.

В конце концов, гора Афон, греческая монашеская республика, куда уже несколько столетий женщинам вход воспрещен, именуется именно уделом Богоматери и формально именно Она — правящий архиерей Святой Горы. Потому что даже очень духовные мужчины без женщины неточны в своих деяниях.

Господь создал человечество разделенным на два пола. Господь дал им различные дарования. Нет, это не значит, что мужчина обречен добывать мамонтов, а женщина — стоять у очага. Это означает, что мы не можем создать даже не идеальный, а просто приемлемый мир, исключив кого-то или поставив его ниже другого — получится плохо и разрушится, как рушится сейчас мир, фактически построенный мужчинами.

Скоро Рождество, и когда оно настанет — мужчины, обнимите своих женщин, это их сестра принесла этот праздник в наш мир.

А вы, женщины, примите эти объятья и будьте добры к нам — слишком техничным, слишком четким и порою недостаточно мудрым.